Что происходит с миром? - Артём Плетенчук

«пока ещё» наличные, «в порядке исключения» живое окно в ведомстве, «временно» доступ к некоторым операциям без полной верификации. Официально всё это подаётся как пережитки и временные меры. Неофициально работает как предохранитель от социальных взрывов: людям нужно куда-то девать накопившееся напряжение, и лучше пусть это будет дополнительные два часа в очереди, чем камень в окно администрации.

Осознание уровней доступа как новой социальной иерархии важно хотя бы потому, что возвращает чувство адекватности. То, что с вами происходит, — не всегда «личная неудача» и не всегда «универсальная несправедливость». Чаще это просто действие системы допусков, которая поставила вас пока не на самый удобный этаж. Понимание этого даёт небольшой, но реальный рычаг. Можно хотя бы перестать стыдиться того, что система относится к вам с подозрением, и задаться конкретными вопросами: где у меня узкое место? Что я могу вынести во второй контур, чтобы один внезапный отказ не выключил мне жизнь? За какие «особые условия и комфорт» меня пытаются купить, и готов ли я платить за них той ценой, которую не называют вслух?

Этот разбор нужен не затем, чтобы развести руками: «ну всё, классовая сегрегация вернулась, только теперь в цифровом виде». Наоборот. Пока лестница доступа остаётся невидимой, она максимально эффективна. Как только вы начинаете замечать, что живёте не в общем пространстве, а на определённом уровне с определёнными коридорами, появляется пространство для выбора. Иногда маленького, иногда болезненного, но выбора. И это уже не позиция дрессированного пользователя, который только ждёт новых правил, а позиция взрослого, который понимает ситуацию и имеет возможность предпринимать действия.

В этом есть не только мрак, но и шанс. Если принять как факт, что мир всё равно будет строиться вокруг коридоров и уровней доступа, появляется новая роль — не просто терпеть настройки, а учиться с ними работать. В городах это выльется в очень практичные навыки: диверсифицировать точки входа, не завязывать жизнь на один сервис, понимать базовую логику риск-профилей, выстраивать свой «второй контур» так же осознанно, как раньше выбирали профессию. В провинции — в новые формы кооперации: небольшие сообщества, помогающие друг другу обходить избыточные фильтры, коллективные покупки, независимые каналы связи и доверия.

Да, придётся жить по-новому, но у тех, кто научится видеть и называть эти механизмы, появится преимущество — не в том, чтобы «выйти из системы», а в том, чтобы не быть для неё беззащитным статистом и уметь встраивать её рельсы в свою траекторию, а не только наоборот. Новые времена дают новые возможности.

В следующей главе логика уровней поднимется ещё на одну ступень выше. Мы увидим, как по тем же принципам раскладывают уже не отдельных людей, а целые страны и группы. Одним блокам дают премиальный доступ к ключевым инфраструктурам, других держат в зоне «постоянной дополнительной проверки», третьих переводят в режим «частично обслуживаются». Тогда становится ясно, что мир коридоров и клубов — это не метафора, а новая география, в которой нам всем предстоит жить.

Деглобализация: мир коридоров и групп

Ещё десять—пятнадцать лет назад мир выглядел как система, которую можно объяснить за один вечер. Родитель, возвращаясь с работы, вполне мог в общих чертах рассказать подростку, как «это всё устроено». Учишься, получаешь профессию, заводишь банковскую карту, подключаешь интернет, оформляешь загранпаспорт — и ты внутри. Смартфоны и технику заказывают на Amazon или AliExpress, так дешевле. Билеты ищут на сайте-агрегаторе, где весь мир разложен по ценам и датам. Работать лучше в местном филиале компании под большим международным брендом. Картина складывалась в одну метафору: мир — это большой общий торговый зал. Шумный, несправедливый местами, но в целом открытый тем, кто умеет к нему подключаться.

Для рядового человека эта открытость проявлялась в мелочах. Посылка с другого конца планеты, которая стоит дешевле, чем аналог на полке соседнего магазина. Бюджетный перелёт: несколько десятков евро — и ты в другой стране, как будто съездил в соседний город. Банковская карта с логотипами Visa или Mastercard, которой можно оплатить кофе в аэропорту, аренду жилья на другом континенте и подписку на заграничный стриминг. Несколько кликов — и у тебя уже забронированы отель, машина и перелёт туда-обратно. Всё это создаёт цельное ощущение: мир — это одна большая инфраструктура услуг, и твоя задача — научиться нажимать на нужные кнопки.

Этот «открытый зал» не висел в воздухе. У него были несущие конструкции, о которых большинство почти не думало. Всемирная торговая организация прописывала базовые правила: какие пошлины допустимы, что считается нарушением, как решаются споры. МВФ и Всемирный банк определяли, кому и на каких условиях выдавать кредиты, а кого считать проблемным и ставить на особый режим. SWIFT обеспечивал нервную систему мировых платежей — миллионы сообщений между банками, о которых никто не вспоминает, пока без сбоев проходят привычные переводы и оплаты. Крупные перевозчики вроде Maersk и MSC везли основную массу контейнеров через океаны. Рейтинговые агентства S&P, Moody’s, Fitch раздавали ярлыки надёжности — одна буква в отчёте, от которой зависело, получит ли страна или корпорация дешёвый кредит или окажется в зоне удушающих ставок.

Если посмотреть на это сверху, картина мало похожа на «стихию свободного рынка». Скорее — на единую управляющую систему. Чем больше потоков проходит через одни и те же узлы, тем удобнее этими потоками распоряжаться. Чем больше стран подписаны под единым набором правил, тем проще планировать инвестиции и логистику на годы вперёд. Для крупных государств и корпораций мир одной кассы был не только про рост и прибыль. Это был инструмент контроля: значимая часть транзакций, грузов и контрактов шла через инфраструктуру, прямо или косвенно привязанную к нескольким центрам силы.

На среднем уровне — у компаний, региональных властей, больших организаций — глобализация давала предельно понятный сценарий успеха. Надо было встроиться в глобальные цепочки: закупать там, где дешевле; выносить производство туда, где низкие издержки; продавать там, где выше платёжеспособный спрос. Перевести отчётность на общие стандарты, чтобы аналитик в Лондоне или Нью-Йорке узнавал знакомые формы и коэффициенты. Если всё сделал правильно, кредиты становились дешевле, инвесторы — благосклоннее, рейтинги — выше. Мир одной кассы работал как система дисциплины: кто не готов подстраиваться под стандарты, автоматически получает меньше доступа к капиталу и рынкам.

Внизу всё это сливалось в фон новостей, который в общем то никто и не слушал. Решения WTO, рейтинги агентств, переговоры об очередном кредитном пакете МВФ происходили где-то далеко — между делегациями в Давосе. Здесь, рядом, были последствия. В магазинах постепенно разрастался ассортимент, техника с каждым годом дешевела, у студента из провинциального города появилась возможность уехать по обмену, у молодого специалиста — переехать в другой офис той же компании, но в другой стране. Глобализация ощущалась как операционная система: о ней вспоминали только в моменты сбоя, да и то — как о локальных «проблемах с банком» или «задержке рейса», а не в контексте свойств конструкции.

У этого устройства мира был негласный общественный договор. Государствам и элитам он предлагал рост и доступ к капиталу при условии, что они не будут сильно раскачивать общую архитектуру. Рыночные реформы, приватизация, открытие экономик, унификация правил торговли подавались как естественный путь «в нормальный, цивилизованный мир». Гражданам показывали другую картинку: чем свободнее ходят товары, услуги и деньги, тем дешевле вещи и шире выбор, тем больше шансов «реализовать себя» — от локального бизнеса до карьеры за границей. Учись, будь гибким, повышай мобильность — и мир, по идее, должен отвечать открытыми дверями. Пряники достались каждому уровню.

Под этим договором лежали основания, почти никогда не проговариваемые вслух: что инфраструктура останется нейтральной. Никому не придёт в голову перекрывать ключевые проливы и каналы, отключать целые страны от базовых платёжных систем — слишком велика цена для всех. Что дешёвый капитал никуда не денется для «правильных» игроков: ставки могут колебаться, но логика «деньги доступны, проекты окупятся, если экспортировать и привлекать инвестиции» кажется устойчивой. Что набор норм, закреплённый западными институтами, будет восприниматься как климат: